Главная страница » Битва за Москву » Москва за нами » Рассказ Воробьева. Убиты под Москвой


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

США настаивают на необходимости создания антикоррупционного суда на Украине
 Посольство США на Украине призвало Киев создать Высший антикоррупционный суд.

Рассказ Воробьева. Убиты под Москвой

 

Рассказ Воробьева. Убиты под МосквойУбиты под Москвой

 

Вечером капитан вызвал к себе командиров взводов и приказал им выдвинуть за рои по одному отделению. Курсанты там должны встречать и направлять в обход своих окопов всех, кто будет идти от леса.

 

- Всех в обход! сказал капитан. В разговоры ни с кем из них не вступать! Бойцам И командирам объяснять, что переформировочный пункт и госпиталь, куда они направляются с фронта, находится в четырех километрах правее и сзади нас.

 

Было тихо. Луна взошла, задернутая желто-коричневой пеленой, и стало еще тягостнее и тревожнее от ее мутно-бутылочного света и от того, что в деревне начали кричать еле слышными подземельными голосами петухи, в погребах, видно, сидели. Алексей стоял в шаге от капитана, непроизвольно вытягиваясь в струнку; и, не глядя на мсти, капитан сказал:

 

- Бросьте тянуться, Ястребов! Вы не на экзамене... Кстати, что вам говорил о фронте красноармеец Переверзев?

 

Пачка «Беломорканала» слежалась лепешкой, и Алексей никак не мог ухватить сплюснутый мундштук папиросы. Он хотел предложить капитану папиросу, но не сделал этого и закурил без его разрешения. Он молчал, затягиваясь до тошнотворной рези в груди, и тогда капитан спросил еще:

 

- Курсанты все слышали?

 

- Все,- сказал Алексей. Генерал-майор...

 

- Хорошо,- перебил капитан.- Объясни, пожалуйста, взводу, что это был не генерал, а боец... Контуженый. Установил это я сам. Понимаешь?

 

Я все понял, - негромко сказал Алексей, с какой-то обновленной преданностью глядя в глаза Рюмина.

 

Обстановка не ясна, Алексей Алексеевич, - неожиданно и просто сказал капитан.- Кажется, на нашем направлении прорван фронт... - и все тем же, немного не своим и немного не военным тоном капитан сказал, что ночью за ров пойдет разведка и что от штаба ополченского полка должны тянуть сюда связь и должны подойти соседи слева и справа. Ушел Рюмин тоже не по-своему - он не приказал, а посоветовал выставить за кладбищем усиленный пост, порывисто сжал руку Алексея и легонько толкнул его к окопу.

 

До полуночи от невидимого леса мимо деревни прошло до батальона рассеянной пехоты, проехали несколько всадников и три повозки. Все это двигалось в сторону, где, по словам капитана Рюмина, находился переформировочный пункт: отступающие наталкивались в поле на посты курсантов, забирали вправо, и рядом с ними по полю волочились длинные четкие тени. Все это время Алексей был в окопе с дежурным отделением, и, когда скрылись повозки и поле очистилось от их копнообразных теней, он решил ничего не говорить курсантам о красноармейце, выдавшем себя за генерала. К чему? Теперь и без контуженных все было ясно...

 

В половине третьего из-за рва возвратились наряды, а ровно в пять капитан отдал приказ привести взводы в боевую готовность. «Наверное, вернулась разведка!» - подумал Алексей, и с него мгновенно слетела та продрогло-цепенящая усталость, которая обволакивает человека в зимнюю бессонную ночь. Почти бессознательно он надел каску, затянул на одну дырочку поясной ремень и только после этого распорядился поднять по тревоге остальные отделения, отдыхающие в крайних избах.

 

Еще днем курсанты плотно утоптали и приноровили к собственному характеру и к оружию свои места в окопе, - тогда каждый был друг от друга на расстоянии в полметра. Теперь же все пятьдесят два человека образовали слитную извилистую шеренгу и, толкаясь локтями и гремя винтовками, не думали разойтись попросторнее. Может, каски, а может, лунный полусвет делали курсантов противоестественно высокими и обманчиво загадочными.

 

Они повозились и разом затихли, обернув стволы винтовок и стылую сумеречь рва и поля. В деревне в это время начали дымиться трубы - украдкой, через две-три хаты,- и в окопах запахло хвоей, жареным луком и картошкой. Как удар, Алексей ощутил вдруг мучительное чувство родства, жалости и близости ко всему, что было вокруг и рядом, и, стыдясь больно навернувшихся слез, он крикнул исступленно, с непонятной обидой и Злостью ко всему тому, над чем только что чуть не плакал:

 

Васе род оточиться, черт возьми! Всем по своим местам!!

 

Команда была выполнена немедленно и молча, и в чуткой

 

предутренней тишине из погребен опять пробились петушиные голоса. Кто-то из курсантов сказал мечтательно, в сладком молодом потяге:

 

- Сейчас бы кваску покислей, да... рукавичку потесней! А-ахх!- И вокруг озорно и сочувственно засмеялись.

 

За деревней помаленьку светлело небо, и в той его части розово мигали и гасли звезды, У сепаратного пункта стали проглядываться верхушки осип. Повернув кудлатые головы к ветру, на них сидели вороны, и в улицу падал их резкий простылый крик,- наступало утро.

 

- Ну во-от. Не шибко прилаживался, В хорошо попал! Пер, пер по этой вашей канаве, а тут гляжу маковка церковная...

 

Он выглядел за сорок - возраст, на взгляд курсантов, уже стариковский,  и у  него  было  nopaнено  ухо,  темневшее комком

 

запекшейся крови. Он сел в окопе у ног Алексея на свою противогазную сумку, и она даже  поморщилась под ним -- до такой степени оказалась набитой каким то солдатским хозяйством. Его никто ни о чем не спрашивал, и он сам сказал о своем ухе:

 

- Прикроешь шапкой - и сразу нудить начинает. А на холоде вроде ничего...

 

- Перевязать надо,- морщась, сказал Алексей.- Чем это вас?

 

- Осколком. Как перепел мимо уха. Даже не почуял.

 

Он улыбнулся, но как-то больно, одной стороной лица, и ком-комвзвода спросил тогда:

 

- У вас командиром дивизии генерал-майор Переверзев?

 

- Этого не знаю, брат,-ответил боец. С начальством я знаком мало. А что?

 

- Товарищ генерал на полсуток пораньше тебя переправился тут, - баском сказал кто-то из курсантов.

 

- Ну, большой меньшего в таких делах не дожидается,- назидательно рассудил боец. - Что ему: голова на плечах, шапка

 

И нахлобучена на оба уха...

 

- Он в красноармейской пилотке... и в шинели без петлиц,- опять сказал тот же курсант, но уже с особой интонацией в голосе.

 

- Да ну? - бесстрастно, для вида, удивился раненый. И помолчав, добавил: - Выходит, недавно человек ослеп, а уже ничего не видит... Нас там хотя и полегла тьма, но живых-то еще больше осталось! Вот и блуждаем теперь... А он вроде того мужика - воз под горой лежит, зато вожжи в руках...

 

- Ну, вот что, нечего тут,- растерянно сказал Алексей.- Кончай разговоры. Всем по местам!

 

Курсанты снова четко и молча выполнили приказание, а боец, только теперь разглядев кубари Алексея, начал было привставать с сумки, но раздумал и больно улыбнулся одной стороной лица.

 

- Тут горе вот какое, товарищ командир, - виновато заговорил он, косясь на нишу, где синели бутылки с бензином.- Ведь танку в лоб не проймешь такой поллитрой! Тут надо ждать, покуда она репицу свою подставит тебе... Мотор там у нее спрятан, вот штука-то! А тогда уже поздно бывает - окопы распаханы, люди размяты... Что делать-то будем, а?

 

- Вы давайте в госпиталь! Это вон в том направлении,- строго сказал Алексей и зачем-то загородил собой нишу.

 

- А может, мне у вас остаться? - спросил боец.- Ухо мое и без докторов присохнет.

 

- Давайте в госпиталь! - повторил Алексей.- У нас вам оставаться нельзя. Мы...- и не сказал, что хотел. Боец насмешливо оглядел его с ног до головы, встал и разом вскинул на плечи винтовку и сумку.

 

- Ну что ж... Тогда пошли, кургузка, недалеко до Курска, семь верст отъехали, семьсот ехать! - стихом проговорил он и умеючи вылез из окопа.

 

В девятом часу к четвертому взводу - тоже, видать, на церковную маковку - от леса петляюче и осторожно поползли два грязно-серых броневика. Еще на середине поля они немного разъехались в стороны, и к деревне беззвучно и медленно потянулись от них разноцветные фосфоресцирующие трассы. Пули воробьиной стаей прочирикали над окопом, и потом уже долетел слитный стрекот пулеметов и стал натужнее вой моторов,- броневики на малых скоростях закружили на месте.

 

Алексей не спеша обнажил пистолет и перестал дышать. Вот они, немцы! Настоящие, живые, а не нарисованные на полигонных щитах!.. Ему было известно о них все, что писалось в газетах и передавалось по радио, но сердце упрямилось до конца поверить в тупую звериную жестокость этих самых фашистов; он не мог заставить себя думать о них иначе как о людях, которых

 

он знал или не знал - безразлично. По какие же эти? Какие? И что сейчас надо сделать? Подать команду стрелять? Нет, сначала я сам. Надо все сперва самому...

 

С локтя, в напряженном ожидании какого-то 'таинства, Алексей дважды выстрелил из пистолета в тупое рыло одного и второго броневика, и сразу же взвод ахнул залпом, а дальше выстрелы посыпались в самозабвенной торопливой ярости, и Алексей опять начал прицельно бить - раз по одному броневику, раз - по второму. Не отвечая, броневики развернулись и помчались к лесу.

 

И только тогда Алексей понял, что стрелять было нельзя, и поглядел вдоль окопа. У курсантов возбужденно блестели под касками глаза; они молча и спешно наполняли магазины патронами.

 

- Вот врезали! Правда, товарищ лейтенант? - у помкомвзвода блестели зубы и трепетали ноздри.

 

- Сейчас нам капитан не так за это врежет,-сказал Алексей, заглядывая в ствол теплого пистолета. - Это же разведчики были, а мы обнаружили себя раньше времени...

 

- Ну и черт с ними! Пускай знают!

 

- Что «знают»? невольно входя в роль капитана, спросил Алексей.

 

- А все! - вызывающе сказал помкомвзвода.- Подумаешь! Пускай знают! Не прятаться же нам в скирды! Пускай знают!

 

Алексей помолчал и сказал;

 

- Ну пускай. Давай хлопочи насчет кормежки людей. Десятый час уже.

 

Вскоре во взвод пришел политрук роты Анисимов - тихий сутуловатый человек с большими молящими глазами. Курсанты давно знали, что у него катар желудка, и всем казалось, что ему постоянно нехорошо и больно, по всем становилось легче и веселее, когда он кончал политинформацию и уходил. Как-то весной еще Анисимов сказал па политзанятиях, что Англия наконец-то потеряла свое былое мифическое значение на морях и океанах. Он произнес это неуверенно и смущенно, и с тех нор курсанты называли его «мифическим значением».

 

Анисимов неловко сполз в окон и спросил почти жалобно:

 

- Ну что, Ястребов, не подбили?

 

Наверное, его мутило - сине-желтый был, а глаза черные, круглые, просящие участия. Виновато и сострадательно глядя в них, Алексей негромко сказал:

 

- Задымил один, товарищ политрук...

 

- Ага! Вы их бронсбойно-зажигательными?

 

- Наполовину с простыми. А первый, по-моему, задымил... Точно.

 

- Ну, пусть знают!

 

Анисимов сообщил взводу о результатах ночной курсантской

 

разведки - деревня, что впереди, занята противником. Он признал кремлевцев к стойкости и сказал, что из тыла сюда тянут снизь и подходят соседи.

 
 
 
 
   
 
>