Главная страница » Битва за Москву » На подступах к столице » Накануне битвы. Великая Отечественная война


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

В Бразилии неизвестный застрелил в соборе четырех человек
 Неизвестный во вторник застрелил четырех человек в соборе в бразильском штате Сан-Паулу, после чего покончил с собой, сообщает телеканал Globo со ссылкой на скорую помощь.

Накануне битвы. Великая Отечественная война

 
Накануне битвы. Великая Отечественная войнаВеликая Отечественная война

 

Глыбообразный споткнулся на слове, выкатил кровяные глаза на дверь кухни, распахнувшуюся с треском, откуда из-за толстой засаленной портьеры выскочил пожилой испуганный официант в грязном переднике, задохнувшийся криком, напрягая жилы на шее:

 

- Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Тревога!.. Чего, чего? Зачем так кричишь несуразно? - послышались вокруг голоса. - По радио передавали? Или причудилось?

 

Шум говора начал постепенно стихать в подвальчике, головы поворачивались к пожилому официанту, затем произошло быстрое движение у входной двери, несколько человек один за другим выскользнуло наружу, суматошно затопали бегущие ноги по каменным ступеням вверх, промелькнули по тротуару мимо окон, и кто-то за соседним столом с опаской сказал:

 

- Вот дурье! Куда от смерти бежать-то?

 

- В метро Арбатское кинулись ребятки.

 

- Как они часто налетать стали. Впрочем - от Можайска «юнкерсам» несколько минут лету! С Можайского аэродрома и летают.

 

- А здесь не хуже твоего метро! Глянь, потолок бетонный, как в бомбоубежище! Ничого! Вы-ыдержит!

 

- Какую! Пятикилограммовую или тонную? Остряк, спина в ракушках!

 

- А на кой, скажи, убегать? Можно и компанией культурно пересидеть. Хуже смерти ничего не будет!

 

- Эх, бегать по тревогам остохренело!

 

- Что ж делать будем? Сидеть?

 

- Ты чего стоишь, как стеклянный? - озверело закричал из угла подвала на официанта, который с худым, обросшим щетиной лицом растерянно озирался на столы.- А ну, неси свой шашлык, жареную подметку, пока всех нас не разбомбило! Давай бегом!

 

И официант попятился к кухонной двери, для чего-то вытирая пляшущие руки о несвежий передник, спиной запутался в портьере, стал снующими локтями отбиваться от нее, прорываясь на кухню под нервный и подстегивающий хохоток за столами. Илья снисходительно сказал:

 

Трусишка зайка серенький...- И тут же крикнул вслед официанту с негодованием: - Послушайте, товарищ, мы подыхаем с, голоду! Сколько можно ждать?

 

- На каких таких основаниях разоряешься? Зачем голос подымаешь, вроде как взрослый? - в сердцах одернул его глыбообразный.- Это он трусишка? Да у него, может, детей мал мала меньше? Все герои, когда на морде пол-уса выросло. Легко грудь выставлять, когда за спиной пустенько - ни жены, ни детей! Ну, мальцы, мальцы! Нюхали вы, что такое семью прокормить? Геройство у вас в башках? Война навроде игрушки! Вот как игрушечки противотанковые делать по тринадцать часов! - Он показал Илье большую, покрытую буграми коричневых мозолей правую ладонь, договорил: - Вот этой бы кувалдой бухгалтеру всю шею пообломал! Так что, герои, здесь подвиги совершать будете? Или в метро, по-умному?

 

- Умираем с голоду,-сказал Владимир, преодолевая молчание Ильи.

 

- А что? Я поел, пузо трещит,-деловито заявил белобрысый Ваня.- Мне ваша кумпания не очень подходит. В метре хоть погреюсь. А в подвале - закоченеешь, не топят.

 

- Айда, сопляк!

 

В следующую минуту стаканы на столе подпрыгнули, расплескивая вино, задребезжали тарелки: под окнами и, казалось, в двух метрах за дверью бешено зачастили, зазвенели, оглушающе захлопали удары зенитных орудий, металлически отрывисто, торопливо забили пулеметные установки. По сейчас, же обвальным громовым раскатом толкнуло, закачало землю, электрический свет в подвале сник и погас. С отпотелого потолка дождевой дробью посыпались крупные капли, зашлепала по столам штукатурка, кто-то сдавленно сказал: «На Кремль... сейчас, еще бросит...» - и все замерли. 

 

А над головами маятниками качались на шнурах погасшие лампы, и лица, ставшие известковыми, недвижно застыли, подпитые к потолку. Потом лица начали покрываться мутным жирным блеском, в ужасе ожидая внезапного развержения его бетонной плоти, пробитой упавшим с неба железным и смертельным бревном многотонной бомбы.

 

Владимир почувствовал мерзкое потягивание в животе, уже испытанное во время бомбежки на перенраве под Можайском, но это еще было алчное любопытство к самому себе, к выражению чужих глаз, к смертному ожиданию в многолюдности подвала («пет, нет, ничего опасного не произойдет сейчас, не должно произойти»), и, угнетаемый неприязнью к этому кислому запаху нечистой одежды скученных людей, к жирному поту на их лицах, к запаху предсмертного ужаса, он взглянул на Илью и прокричал ему, отчаянно веселея от собственной решимости:

 

- Пойдем! Посмотрим на улице!

 

Илья, вытаскивая вилкой из стакана с вином кусочек штукатурки, ответил готовым к действию взглядом, незамедлительно отсчитал трешками деньги, поискал глазами пожилого официанта, однако не нашел его, сунул деньги под край дребезжащей тарелки с недоеденным шашлыком и, подымаясь, сказал притворным голосом балаганного шутовства:

 

- Граждане уважаемые, по теории вероятности, бомба сюда не попадет! Доедайте свои шашлыки спокойно!

 

Несколько испуганных окликов рванулось им вслед от крайних столов: «Эй, пацаны! Назад!» А когда открыли тяжелую подвальную дверь и перешагнули порог, оглушенные грохотом зенитного огня, беглой стрельбой близких орудий, захлебывающимся стуком крупнокалиберных пулеметов, тугими хлопками воздушных разрывов, они сразу же натолкнулись здесь, за порогом, на человека в пальто, с красной повязкой дежурного, который выглядывал из-под железного навеса, задирая голову, прижмуриваясь, как при ослепительном свете.

 

- Что? Нельзя! Куда-а? - закричал человек, оскаливая зубы, и оттолкнул их к дверям.- А ну, здесь стойте! Туда нельзя, нельзя! Не видите - центр бомбит! Пропустили его, заразу!

 

Отсюда, из-под навеса, они видели часть улицы, голые тополя за каменной оградой, видели часть неба над крышами, повсюду

 

изрытого черными и снежно-белыми пробоинами в тучах, частым звездообразным сверканием, и везде как будто сыпалась в высотах морозная изморозь, лопаясь дымами, разбрызгиваясь рваным огнем, и все, что отсюда было видно наверху, было прошито в разных направлениях трассами зенитных пулеметов, которые сходились, рассыпались веером, отталкивались, скрещивались, шагали к небу, щупая где-то посреди распадающихся звезд и комет невидимую цель.

 

Бесконечные пунктиры трасс стремительно уносились с земли, пронзали первые этажи туч и дальше уплывали такими медленными рубиновыми огоньками в небесных высотах, что невозможно было оторваться от запредельных подвижных огненных конусов, от этой зловещей и неестественной иллюминации над городом. И, заглушённый треском, звоном, грохотом неистового фейерверка, чужой булькающий звук едва пробивался оттуда, нес в поднебесье тугую железную тяжесть, выделяясь угрожающим присутствием среди этого обезумелого и оглушительного ликования звездного дождя, вспышек, уплывающего за пределы пунктирного света.

 

И хотя слева распространялось меж дальних крыш бледно-лиловое зарево, хотя там горело небо и снизу все сильнее набухало сочной багровостью, Владимир не испытывал выворачивающего душу страха, точно бы веря в свое бессмертие и бессмертие людей, и чувствовал, как вся эта зловещая красота, разыгравшаяся скачками, параболами, пульсированием светового хаоса, странно завораживала его.

 

Было удивительно и то, что позднее, на фронте, сполна познав утраты, случайность и липкий страх, он порой ночным затишьем, поверяя часовых, вставал лицом к зареву, залившему горизонт, подолгу смотрел на него, как смотрят на закат, и в том зареве был мир, тихие сумерки, запах акации...

 

Тогда, в Москве, Владимир не знал и не задумывался, откуда шла эта неведомая власть над ним - из глубин инстинктов или из бездны биологической защиты, не позволяющей до срока осмысливать возможность собственной беды и собственной гибели в беде и смерти другого, но его переполняло ощущение победного и вместе с тем веселого буйства зенитного огня, и он возбужденно Сказал Илье:

 

Черт возьми, вот красотища-то!

 

Нда,-неопределенно сказал Илья, глядя вверх на железный навес, по которому дробно стучало, скребло и корябало.- Осенний карнавал в парке культуры и отдыха. Только смотри, какие красивые штуки с неба сыпятся! - И он подхватил со ступеньки длинный осколок зенитного снаряда, зазубренный кусочек серого металла, упавший сюда с покатого навеса.- А знаешь, Володька, угодит такая штучка с верхотуры на голову, укокошить может дуриком. Вот тебе и получится: от своего осколка пострадал.

 

Владимир потрогал и пощупал осколочек, еще не потерявший тепло, заостренными краями колющий пальцы, осмотрел его с интересом человека, нашедшего крупицу космического тела, сказал не без сожаления:

 

- Зениток много, но почему не собьют пи одного?

 

- А тебе, парень приятной наружности, никак невдомек, что значит сбить «юнкере»...

 

Дежурный, не досказав фразу, вскинул глаза к небу, точно молитвенно вслушиваясь взглядом в неутихающее над головой безумие, а там, откуда-то из невидимых, воздушных тоннелей, из закоулков высот сорвался и на всей скорости отвесно помчался к земле трамвай, стал падать все вниз и вниз по сумасшедше визжащим рельсам, так пронзительно впиваясь в воздух этим визгом, скрежетом, воющим звуком гигантского металлического тела, что острая жаркая боль сверлилась в уши от накрывшего землю дикого звука.

 

Отвесные рельсы оборвались над крышами - трамвай, уже кувыркаясь, несся к земле, без скрежета колес по рельсам, железный визг достиг предельного неистовства.  Потом огромное,

 

тяжкое глухо ударило в землю, затрясло ощутимым колебанием цементный пол под навесом подвала, и ураганный грохот позади домов землетрясением качнул улицу. Разрыв ослепил вылетом огненного смерча, поблизости зазвенели, разбиваясь, стекла. Ветер поднял в воздух жестяные листья, клочки афиш, обрывки газет с мостовой,-дохнуло железистым нутряным теплом, как будто земля разверзлась вокруг Арбата.

 

И Владимир, отброшенный сотрясением пола к ступеням, увидел пустынный ужас а обмершем взгляде дежурного, бледное, злое лицо Ильи, обращенное на стену соседнего дома, что наискосок расползалась, разрезалась зигзагом трещины, обнажившей за штукатуркой фасада красную утробу кирпича, откуда струйками сыпалась пыль.

 

- Ну-у, лупанул! - сказал громко Илья и глянул на Владимира несмеющимися глазами.- Сюда б угодил, пыль от нас осталась бы...

 

- Не угодил,- насильно выговорил Владимир, намереваясь ответить Илье невозмутимым тоном, но вмиг исчезло зрелищное возбуждение, созданное зенитным огнем, не помешавшим немецкому самолету сбросить на центр города что-то гигантски чудовищное, прокатившееся землетрясением по всем окрестным улицам.

 

- Собьют гада или нет? - сказал Илья и выругался.- Куда они стреляют, дундуки?

 

- Тонную... кинул. В Кремль метил, а левее попал... в жилой...- шепотом сообщил дежурный, и подбородок его прыгал, и во взгляде не вытаивало окостенение ужаса, а зарево за крыши расширялось, разрасталось, огрузшие тучи багрово кипели, снизу зажженные огнем большого пожара.

 

- Неужели не собьют? - сказал мстительно Владимир.- Да что же?.. Почему?

 

А все небо по-прежнему гремело, грозно сверкало осколками, пронзалось трассами, прошивалось пулями, все изорванное гремящим металлом, сквозь который невозможно было прорваться. Но еле угадываемый булькающий гул бомбардировщика освобожденно удалялся, тихонько сползал в этом небесном, раскаленном железном мешке. И явственное представление небесного мешка, забитого от земли до зенита пулеметными очередями, осколками снарядов, в горячей гуще которых отдалялось бульканье неуязвимого самолета, потом долго преследовало Владимира.

 
 
 
 
   
 
>