Главная страница » Карельский фронт » А. Абсалямов: северное сияние


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

Макрон выразил сожаление из-за санкций США против Ирана
 Президент Франции Эммануэль Макрон в телефонном разговоре с президентом Ирана Хасаном Роухани выразил сожаление в связи выходом США из "ядерного соглашения" с Ираном и введением и усилением санкций ...

А. Абсалямов: северное сияние

 

Нет, на десятки километров тянется бурелом, покрытый мхом и лишайником. Завалы, минные поля, бурные потоки, сопки, а у подножья их топкие болота. Болота колышутся как живые, будто под их зеленым одеялом ворочается человек... Мы с Шамилем идем правым дозором. Ядро разведки продвигается шагах в двадцати от нас. Я изредка смотрю на Шамиля и любуюсь: настоящий разведчик — зоркий, быстрый, ступает по кочкам легче кошки. Во мне такой легкости нет, я хожу тяжело.


Вышли мы к широкому болоту, вздохнули полной грудью. До этого ни неба, ни солнца не видели. А тут поднимаешь голову и видишь: небо просторное, чистое, голубое, как озеро, а на горизонте, словно барашки, кудрявые облачка. Солнце, как прожектор, сияет. Под ногами можжевельник, вереск, хилые карликовые сосенки...


Глядеть бы надо под ноги хорошенько, а я любуюсь всем. Ну и наказал себя: вдруг провалился по колено в болото. Сначала думал: ерунда, выберусь. Нет, не пускает. Пока барахтался, вокруг меня забурлила гнилая, вонючая вода. Засасывает все глубже. Оглядываюсь — Шамиля нет. Совсем испугался. Оставаться одному в болоте — скверная штука.


«Шамиль!» — позвал я. Хотел тихо сказать, а получилось, видно, громко. Из травы выпорхнула какая-то птица. В ту же секунду из-за куста показалась голова Шамиля. «Тише, дядя Василий, не кричи! Я ведь все вижу».


Сказал и опять скрылся. Верно, не бросит он товарища в беде. Но, признаться, было мне очень не по себе. Вдруг уйдет! А болото все засасывает. Я уже по пояс погрузился. Даже шевелиться трудно. Держу автомат над головой и думаю: «Пропал! Вот какая бессмысленная смерть!» А день чудесный! В траве солнечные монетки блестят, цветы сладко пахнут, стрекозы жужжат. Вот среди такой красоты умираю!

 

На сердце такая обида — словом не выразишь... В атаку ходил — живым остался, а тут погибай... А болото уже к груди подбирается, вот-вот проглотит. Стараюсь не шевелиться. Слушаю, не идут ли на помощь. Нет! Тишина, даже травинка не шелохнется. Мне кажется — вечность прошла. «Бросили!»—думаю я. Чтобы еще раз не закричать, кусаю губы. Как ни испугался, а помню: мы — во вражеском тылу.

 

Настоящий разведчик и не должен забывать об этом. Есть неписаный закон: умри, а товарищей криком не выдавай. А у меня дома маленькая дочь осталась. Единственная! Теперь ей уже пять лет. Когда уезжал на фронт, крошечная была. Мать всегда завязывала ей на голове алый бантик. Вот моя девчурка будто и появилась передо мной. «Папа,—лепечет она,— не бойся!» — «Не боюсь, золотко, не боюсь,—отвечаю я.—Ты, голубушка, иди домой, тут комары кусают». А она не уходит, рукой машет, топчется на одном месте, кричит: «Нет, папочка, ты немного боишься!..» Бред, что ли, у меня тогда начался...

 

Так забылся, что и не заметил, как рядом упало сухое бревно. Очнулся, когда услышал шепот Шамиля: «Дядя Василий, держи!»
В первые минуты я даже обрадоваться не успел. Уцепился за бревно, начал выкарабкиваться. Когда ступил на твердую землю, не выдержал, не скрою, заплакал.
Шепчу: «Махорки, Шамиль, махорки!»


А он отвечает: «Нельзя, дядя Василий. В разведке ведь мы... Вот пососи кислую конфетку, она нервы успокаивает». Не знаю уж, серьезно он или в шутку. Но стало мне легче. Пообчистился от грязи, и пошли мы догонять товарищей... Веденин помолчал, чему-то улыбнулся из-под усов, с наслаждением затянулся. Должно быть, он вспомнил, как хотелось тогда курить, и теперь табачный дым показался ему особенно вкусным.

 

Коптилка погасла. В землянке темнота. Только огонек самокрутки на короткое время освещает морщинистое лицо Веденина. На нарах громко храпят. Кто-то во сне разговаривает: «Ты, Маруся, ребят береги».
— А что с Шамилем было? — спросил Тухфатуллин.
— Ничего не было. Разведка оказалась удачной. Захватили двух «языков». Одного мы с Шамилем взяли. Когда набросились на него, он завизжал, как свинья под ножом. Шамиль заткнул ему рот мхом.


Веденин затянулся в последний раз так, что махорка затрещала и посыпались искры. Бросив окурок, он продолжал в полной темноте:
— Умный, боевой был джигит. Никогда не лез на рожон. Ведь среди нашего брата есть и такие: нужно или не нужно, не считаются с этим, встают во весь рост, бегут вперед. Не боюсь, мол! Нет, настоящий герой не мечется без толку. Солдату нужна разумная храбрость. Жизнь солдата — дорогая жизнь, ее задаром разбазаривать нельзя. А уж если на самом деле потребуется — тогда и две жизни не жалко. Самое святое для солдата — победа. Тут уж себя не жалей!..


Последний раз лежали мы с Шамилем в воронке от снаряда. Наша рота наступала с левого фланга, четвертая — справа. Бойцы четвертой закричали «ура». Значит, в штыковую поднялись. А мы все лежим. Из-за пулемета головы нельзя поднять. Строчит из дзота — и конец.
«Дядя Василий,—говорит Шамиль,—если так будем лежать, ничего не получится. Я рискну». Отвечаю: «Погоди чуток».— «Нельзя, дядя Василий. Секунда дорога. Слышишь, как четвертая гремит? А мы лежим. Все дело погубим».


Шамиль правду говорил. В нашем Боевом уставе сказано: успех надо сразу же поддерживать. Я начал бить из автомата по амбразуре дзота. А Шамиль пополз. Эх, славно он умел ползать! Как змея, прижимался к земле... Вижу — он уже около траншеи, кинул две гранаты, одну за другой, прыгнул вниз. А через несколько секунд грохнул в дзоте взрыв. Из амбразуры хлынул дым.
Наша рота поднялась и рванулась вперед. Я прямо к дзоту побежал. Вошел внутрь, а Шамиль уже там. Бьет по гитлеровцам из их же пулемета. Кричит, не поворачиваясь: «Патронов, дядя Василий!»


Около двери валялись патронные коробки. Я начал подавать. В дзоте полутемно. На полу трупы. Порохом пахнет и еще кислятиной какой-то. Шамиль бьет, я подаю... А гитлеровцы выкатили на открытую позицию противотанковую пушку, стали наводить на дзот.
«Шамиль! — кричу.— Смотри, наводят. Разнесут нас здесь. Забирай пулемет, пойдем!» — «Нельзя,—говорит,—дядя Василий. Видишь, они скапливаются для контратаки. Пойдут — мы по ним и резанем».


Противник и в самом деле стягивал силы. Видно, к нему подмога подошла. Шамиль так и замер у пулемета. Гитлеровцы начали подниматься из лощинки. Вот они на холме.
«Пора»,—шепчу я.
«Нет, рано. Пусть поближе подойдут».


А противотанковая пушка уже начала пристрелку. Слева упал снаряд, справа. Берут «в вилку». Не очень-то приятно мишенью себя чувствовать. Шамиль словно ничего не замечает. Прижался к пулемету, глаза горят, губы сжаты. Вот гитлеровцы с криком побежали на нас. Тут Шамиль ударил. Что было!.. Передние ряды словно скошенные упали. Задние еще двигались. Шамиль режет их. Не выдержали, кинулись назад. Шамиль шпарит им в спину, я подаю ленту...


Вдруг перед дзотом один за другим разорвались два снаряда. Шамиль повернул пулемет против пушки. Только открыл огонь — снаряд ударил прямо в амбразуру. У меня потемнело в глазах. Больше ничего не помню...
Веденин помолчал. Грустно добавил из темноты:
— Погиб наш Шамиль. После мне рассказывали: он и мертвый не выпускал из рук пулемета. Так и должен поступать солдат.


...Месяцы пройдут, годы. Старый ефрейтор Василий Веденин и молодой солдат Ибрагим Тухфатуллин после победы будут заниматься мирным трудом. В роту придут новобранцы. Но приказ о зачислении Шамиля Анварова навечно в списки роты останется в силе. Ежедневно во время утренней и вечерней поверки правофланговый, выдержав секундную паузу, будет громко отвечать:
— Сержант Шамиль Анваров погиб во славу Родины!


Имя героя не померкнет. Оно не перестанет блистать над землей, как северное сияние.

 
 
Предыдущая страница | Страница 2 из 2
 
 
   
 
>