Главная страница » Начало войны » Толстой. Русский характер (продолжение)


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

Британия надеется, что Россия продолжит выполнять положения ДРСМД
 Великобритания надеется, что Россия продолжит выполнять положения договора о ракетах средней и меньшей дальности (РСМД), это важный документ, заявил замминистра обороны Соединенного Королевства ...

Толстой. Русский характер (продолжение)

 

Толстой. Русский характер (продолжение)Толстой. Русский характер

 

Пришел отец, Егор Егорович, тоже сдавший за эти годы,- бородку у него как мукой осыпало. Поглядывая на гостя, потопал на пороге разбитыми валенками, не спеша размотал шарф, снял полушубок, подошел к столу, поздоровался за руку,- ах знакомая была, широкая, справедливая родительская рука! Ничего не спрашивая, потому что и без того было понятно - зачем здесь гость и орденах, сел и тоже начал слушать, полуприкрыв глаза.

 

Чем дольше лейтенант Дремов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться,- встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно.

 

- Ну что ж, давайте ужинать, мать, собери чего-нибудь для гостя.- Егор Егорович открыл дверцу старенького шкапчика, где в уголку налево лежали рыболовные крючки в спичечной коробке,-они там и лежали,-и стоял чайник с отбитым носиком, он там и стоял, где пахло хлебными крошками и луковой шелухой. Егор Егорович достал склянку с вином,- всего на два стаканчика, вздохнул, что больше не достать. Сели ужинать, как в прежние годы. И только за ужином старший лейтенант Дремов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо ее болезненно задрожало.

 

Поговорили о том и о сем, какова будет весна и справится ли народ с севом, и о том, что этим летом надо ждать конца войны.

 

- Почему вы думаете, Егор Егорович, что этим летом надо ждать конца войны?

 

- Народ осерчал,- ответил Егор Егорович,- через смерть перешли, теперь его не остановишь, немцу - капут.

 

Марья Поликарповна спросила:

 

- Вы не рассказали, когда ему дадут отпуск,- к нам съездить на побывку. Три года его не видала, чай, взрослый стал, с усами ходит... Эдак - каждый день - около смерти, чай, и голос у него стал грубый?

 

- Да вот приедет - может, и не узнаете, - сказал лейтенант.

 

Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом - тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицо в ладони: «Неужто так и не признала, - думал, - неужто не признала? Мама, мама...»

 

Наутро он проснулся от потрескивания дров, мать осторожно возилась у печи; на протянутой веревке висели его выстиранные портянки, у двери стояли вымытые сапоги.

 

- Ты блинки пшенные ешь? - спросила она.

 

Он не сразу ответил, слез с печи, надел гимнастерку, затянул пояс и - босой - сел на лавку.

 

- Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочь?

 

- Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе ее повидать надо?

 

- Сынок ваш просил непременно ей передать поклон. Мать послала за ней соседскую девочку. Лейтенант не успел и обуться, как прибежала Катя Малышева. Широкие серые глаза ее блестели, брови изумленно взлетали, на щеках радостный румянец. Когда откинула с головы на широкие плечи вязаный платок, лейтенант даже застонал про себя: поцеловать бы эти теплые светлые волосы!.. Только такой представлялась ему подруга, - свежа, нежна, весела, добра, красива так, что вот вошла, и вся изба стала золотая... .

 

- Вы привезли поклон от Егора? (Он стоял спиной к свету и только нагнул голову, потому что говорить не мог.) А уж я его жду и день и ночь, так ему и скажите...

 

Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твердо решил уйти,-сегодня же.

 

Мать напекла пшенных блинов с топленым молоком. Он опять рассказывал о лейтенанте Дремове, на этот раз о его воинских подвигах, - рассказывал жестоко и не поднимал глаз на Катю, чтобы не видеть на ее милом лице отражения своего уродства. Егор Егорович захлопотал было, чтобы достать колхозную лошадь,- но он ушел на станцию пешком, как пришел. Он был очень угнетен всем происшедшим, даже, останавливаясь, ударял ладонями себе в лицо, повторял сиплым голосом: «Как же быть-то теперь?»

 

Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении. Боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, - пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати, - эту занозу он из сердца вырвет.

 

Недели через две пришло от матери письмо:

 

«Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, - человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи,- кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, - совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын - разве бы он не открылся... Чего ему скрываться, если это был бы он,- таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно.

 

Уговорит меня Егор Егорович, а материнское сердце - все свое: он это, он был у нас!.. Человек этот спал на печи, я шинель его вынесла на двор - почистить, да припаду к ней, да заплачу,-он это, его это!.. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня,- что было? Или уж вправду - с ума я свихнулась...»

 

Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: «Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума... Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя еще больше станет любить».

 

Он в тот же день написал письмо: «Дорогие мои родители, Марья Поликарповна и Егор Егорович, простите меня за невежество, действительно у вас был я, сын ваш...» И так далее, и так далее - на четырех страницах мелким почерком, - он бы и на двадцати страницах написал - было бы можно.

 

Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, - прибегает солдат и - Егору Дремову: «Товарищ капитан, вас спрашивают...» Выражение у солдата такое, хотя он стоит по всей форме, будто человек собирается выпить. Мы пошли в поселок, подходим к избе, где мы с Дремовым жили. Вижу - он не в себе,- все покашливает... Думаю: «Танкист, танкист, а - нервы». Входим в избу, он - впереди меня, и я слышу:

 

«Мама, здравствуй, это я!..» И вижу - маленькая старушка припала к нему на грудь.  Оглядываюсь, тут, оказывается, и

 

другая женщина. Даю честное слово, есть где-нибудь еще красавицы, не одна же она такая, но лично я - не видал.

 

Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке,- а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны. «Катя! - говорит он, - Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого...»

 

Красивая Катя ему отвечает, - а я хотя ушел в сени, но слышу: «Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить... Не отсылайте меня...»

 

Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила - человеческая красота.

 
 
 
 
   
 
>