Главная страница » Операция "Тайфун" » На Южном фланге. Военный рассказ


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 13 декабря 2018 года
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 13 декабря 2018 года

На Южном фланге. Военный рассказ

 

На Южном фланге. Военный рассказНа Южном фланге

 

Сразу же после еды старшина Пушкарев увел Охватова, Урусова и Глушкова в охранение. Зарылись они в снег за земляным валком, отделявшим сад и огород крайней усадьбы от поля. Снежные ямки грели плохо, и тогда бойцы, нарушая старшинский наказ, легли рядом.

 

- Теплей как-то, - сказал Глушков.

 

- Одной гранаты на всех хватит,- отозвался Урусов и зашептал на ухо Николаю Охватову с ребячьей радостью: - Не чуешь, чем пахнет? А ты понюхай. Полынкой. Родимая травка. У меня мать травница была. Каких трав, бывало, не наберет! А полынь крепче всех пахнет. Мать знала, когда рвать ее. Как только прокукует первая кукушка, так и рвать. А потом уж не тот дух. И раньше не тот. А не знаешь, так всегда одинаково пахнет. Ты,- Урусов толкнул Глушкова локтем,- что засопел? Уснешь и околеешь к чертям. Да и кто глядеть за тебя обязан?

 

- Гляжу, гляжу, - сонно отозвался Глушков и опять засопел.

 

- Хорошие вы ребята,- вздохнул Урусов.- Вы еще даже и не знаете, какие вы ребята.

 

Глушков приподнялся на локте, полыценно всхохотнул:

 

Урусов,  ведь точно просить  чего-нибудь будешь, коли впялен хвалить нас.

 

- Болтушка ты, Глушков. Ну чего у тебя просить? Ну скажи, скажи?

 

- Черт тебя угадает, чего ты попросишь.

 

- А что, в самом деле, Урусов, ты хвалишь нас? - заинтересовался и Охватов.

 

- А вот тебя взять, Охватов. Ой, хорошо я тебя помню. Тихонький, трусоватенький был. Цыпленок - только что не чирикал.

 

- А дальше?

 

- На Шорье мне, ребята, шибко жалко было вас. Прямо вот жалко, и все.

 

- Жалеть жалел, а нет чтоб пайкой поделиться с бедным Глушковым.- Довольный своей шуткой, Глушков засмеялся и смутил Урусова.

 

- Хорошая у тебя голова, Глушков, да дураку досталась.

 

- Давай, того, без разговорчиков,- предупредил Охватов и, помолчав немного, не вытерпел сам, спросил: -А чем мы все-таки понравились тебе?

 

- Хм. Уж больно вы, ребята, спокойны. Аж прямо завидно мне. Ведь лежим-то где? На виду у смерти. Может, вон из того сумета дуло тебе в лоб прицелено. Раз - и нету тебя на котловом довольствии. А Глушков, ровно дома, на печке, лег и захрапел. Ни горюшка, ни печали. Вот я и говорю, нервы у вас крепкие. А человек, он весь из нервов. Сдали нервы - заживо пропал.

 

- Насчет нервов я необразован и не скажу; но дрыхнуть, Урусов, и ты здоров.- Глушков перевернулся на другой бок и пожаловался: - Холодит со всех сторон - попробуй усни. Руки хоть в тепле - и на том спасибо.

 

Долго молчали, вглядываясь в широкое заснеженное поле. Из низины поднимались беловатые сумерки и уже размыли грань поля и неба, которая еще просматривалась, когда бойцы легли в охранение. Там, откуда шла ночь, постукивало по-вечернему мягко и тихонько. И под этот обманчивый стук чудилось Урусову: копятся немцы в мутном мраке и, как только наступит темнота, бросятся на деревню и сомнут всех ее защитников. «Вовремя бы обнаружить их, чтоб столкнуть в овраг, а там артиллеристы пусть добивают», - размышлял Урусов, и то, что он имел свой план ночного боя, успокаивало его.

 

Глушков думал о своем: скорей бы стемнело, чтоб можно было вскочить на ноги и попрыгать, потоптаться - иначе околеет он, не доживет и до середины ночи.

 

Охватову повезло: старшина одному ему из молодых дал полушубок, потому что у охватовской шинели совсем оторвался рукав. Теперь боец лежал в теплом полушубке и вспоминал о доме. Армейская жизнь, тяжелая, угловатая, так крепко впеча-

 

талась в его душу, что все довоенное ушло куда-то далеко, выцвело, уменьшилось, и от воспоминаний о нем не было прежней острой боли. «Еще на Шорье мыслишку нянчил, что вернут домой,- снисходительно подумал о себе Охватов и ухмыльнулся в пушистый, пахнущий ветром воротник. Салага был, с умом маломеркой...»

 

Потом он началподсчитывать, когда примерно должна родить Шура, и выходило месяца черен трисо днями, вспомнил еще: на какой-то станции, уже ненадолго до выгрузки, таскали патроны к своему эшелону, Делалось все второпях, бегом. Нагнетая нервозность, на путях как то нездорово и заходно ревели паровозы. Черное Осеннее небо кроили и полосовали прожекторы. Бойцы устали не столь от работы, сколько от суеты, и долго качались на новых ребристых ящиках, не разговаривая и не ложась спать.

 

Нот в ату ночь Охватов впервые подумал о том, что у его ребенка будет другая, материнская фамилия. Он так расстроился, что не спал весь остаток ночи, а утром, чуть развиднелось, буквами как ветхий огородишко, - вагон мотало из стороны в сторону, - нацарапал Шуре письмо, но так и истаскал его в кармане, потому что письма никто не собирал. Вернулись к Охватову мысли о ребенке уж только в госпитале, когда он оклемался и окончательно пришел в себя.

 

Было ему очень приятно, что не отправил он тогда то письмо, которое скорее походило на завещание. В госпитале Охватов окреп и телом и душевно, письма матери писал с легкой хвастливостью, зная, что мать пойдет с ними к своим подружкам и соседкам, а Шуру все просил беречь себя и сына назвать Гришкой. В последнем письме, однако, не удержался и написал: «Снова еду на фронт, дорогая Шура, но теперь нет у меня того неизвестного, что пугало первый раз. Но всякое может случиться. Если и угробят, то у меня останется сын, которого я уже люблю, как и тебя...»

 

И вот, лежа в снегу, Охватов сортировал в памяти далекое и близкое и все принимал к самому сердцу. Угнетало только одно, что в госпитале его не застали ни Шурины, ни материны письма. Дважды его переталкивали из госпиталя в госпиталь - так и вылечился без постоянного адреса. На последний адрес ждал писем день и ночь, и пришли, наверно, может, в тот же день пришли, когда его выписали. Сейчас, поди, лежат на столе у отделенной сестры. Там всегда стопка писем, не заставших своих адресатов. Сестры меняются, а письма лежат.

 

Глушков, согнувшись в три погибели, отоптал в снегу под обломанными яблонями маленький глухариный толчок и плясал на нем вприсядку, выкидывая ноги, сучил локтями, чтобы согреться. Но крепчавший мороз наседал, давил, густо опушил поднятый воротник его шинели и мех шапки. Запыхавшись, Глушков припадал в своей ямке и начинал слушать хрупкую, морозную тишину, справа, где-то очень неблизко, постукивало - стукает и молчит, стукает и опять молчит.

 

В одну из таких пауз бойцу почудилось, что на кромке сада, ближе к оврагу, кто-то ость. Все время там никого не было, а теперь кто-то появился и что-то делает, боясь выдать себя. Глушков прибрал винтовку под руку, снял с предохранителя, и стывшее все время лицо его вдруг окатило жаркой кровью. В густой изморози ничего нельзя было увидеть и не слышалось никаких определенных звуков, и все-таки у оврага кто-то был, и в этом Глушков не сомневался. «Разведка, точно, - предположил он.- И деревню как-то прошли. А может, только здесь поднялись, из оврага...» Он пополз к своим, и у валка его встретил Урусов настороженным сердитым шипением:

 

- Тише, тише!

 

- Да я и так. Разведка, а?

 

- Кто знает.

 

- Поднять надо наших! - Он вскинул винтовку к плечу, но Урусов своей лапой придавил ее, и в этот же миг по ту сторону валка зыбкая муть вытолкнула прямо на секрет неясную фигуру человека.

 

- Пропуск,- не поверив своим глазам и потому с заминкой спросил Охватов,- фигура метнулась, а по гребню валка прошлась автоматная очередь, брызнув в лицо бойцов искристым снегом.

 

Охватов веером сыпанул из своего пулемета и, посчитав, что завысил, взял другим заходом, пониже. Потом прислушался: у оврага густо перекипали голоса и выстрелы. Оттуда же в мутное небо с натугой поднялись одна за другой две красные, комолые, без лучей, ракеты, и от оврага в сторону деревни покатилась Крутая трескучая волна. Хлопнули легкие мины.

 
 
 
 
   
 
>