Главная страница » Защита Родины » Миколас Слуцкис. Живите! Военный рассказ


НАВИГАЦИЯ:
Главная


Наш опрос:

По Вашему мнению, история Великой Отечественной войны:

уже в основном написана
нуждается в дальнейших исследованиях
не настоящая в корне
затрудняюсь ответить


Интересное:

Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 13 декабря 2018 года
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 13 декабря 2018 года

Миколас Слуцкис. Живите! Военный рассказ

 

Миколас Слуцкис. Живите! Военный рассказЖивите! Военный рассказ

 

Мы были почти счастливы! Почти счастливы и в тот, и в следующий день, и во все остальные дни. Не могли нарадоваться, что не нужно вышагивать по накаленному и жесткому большаку, что над нами не грозное небо, все прорывающееся дождем бомб и пулеметными очередями, а потолок вагона. Странно - наши распухшие ноги не двигались, а все-таки нас несла в безопасную даль какая-то спокойная, добрая сила.

 

Иным, совершенно иным казался и мир, который, то темнея, то светлея, мелькал в раскрытых дверях вагона. Словно видя это в первый раз, мы жадно разглядывали излучину реки, сверкавшую, как огромная рыбья чешуя. А то вдруг пойдет дождь, хоть и тучка-то совсем мелкая. Можно высунуть за дверь давно, не мытую руку и поймать несколько капель... Смотрели мы, слушали, и у нас оттаяли губы, которые прежде были словно заморожены, выпрямились спины, и из груди вырвался смех - еще не такой беззаботный, как птичье щебетанье, - а все-таки смех.

 

Нередко, просыпаясь, мы снова видели ту же самую рощицу, в которой вчера заходило солнце. Что такое? Может, мы уже не едем? Может, уже разбомбили паровоз? Тяжелораненые молчали, и нельзя было понять, о чем они думают, уставившись лихорадочным взглядом в немой потолок или в раскрытые двери. Даже когда свистели бомбы - вот-вот, кажется, раздавят они эшелон, как червяка,- раненые не шевелились, только громче, учащеннее дышали открытым ртом, и, завороженные их страшным спокойствием, мы не выпрыгивали из вагона, не бегали прятаться.

 

Только раз, при близком разрыве бомбы, когда в вагонную стенку барабанили комья земли, ату треножную тишину, как выстрел, прорезало крепкое ругательство. Мы услышали гул отдаляющегося мотора и торопливое постукивание пулемета - пристроившиеся на крыше эшелона пулеметчики палили по стервятнику. Очередью обрубило хвост самолету, и тот с ревом, давясь клубами дыма, вонзился в рощу. Застывший у дверей вагона Семен вскрикнул, и мы подумали - опять его ранило ос колком или пулей. Но когда он повернулся, в его расширившихся голубых глазах как-будто еще мелькала тень падающего само лета. И сразу же эта тень замаячила во всех глазах, не прикрытых бинтами. И единственный раз за все налеты мы услышали гомон раненых - счастливый, торжествующий смех воинов!

 

Долгий-долгий путь возвещало ауканье паровоза. У нас было море времени -дни, ночи, недели. Солдаты кормили нас консервами, сухарями и твердым кусковым сахаром. Сами они ели плохо, часто жадно пили и даже во сне, выкрикивая жуткими голосами, просили воды. Утолив жажду, преодолев боль, они заговаривали с нами по-русски. Немного могли мы им порассказать, еле нанизывая по словечку, да притом еще с таким произношением, что даже тяжелораненые покатывались со смеху.

 

Лучше всего сговаривался с нами Семен, с первого дня взявший нас под свою опеку. Произнося «сахар», он подавал нам сладкий белый кусочек, «нож» - протягивал свой ножик, а когда говорил «голова болит», то щупал свою израненную голову и сокрушенно причмокивал губами. Поняв его, мы весело улыбались. Удовлетворенно смеялся и Семен, хотя раны его нисколько не заживали и все усиливались боли в голове. Во время одного такого «урока» мы спросили, что означает то доброе русское слово, которое посадило нас в вагон к тяжелораненым.

 

Вдруг, как бы на что-то решившись, он печально усмехнулся и чуть повернул свою отяжелевшую голову к соседу, который лежал на дощатых нарах, спеленатый бинтами, будто кукла. Мы пи разу не слышали голоса того солдата, не видели его волос и рук. На черном обожженном лице неожиданно раскрывались опухшие веки и загорались большие черные глаза. А может, они и не были черными - только человек смотрел откуда-то издалека, словно из темной ночи.

 

Глухим голосом, не таким, к которому мы привыкли, Семен произнес:

 

- Он не будет жить... Понимаете? Нет! А вы будете долго-долго... Живите, ребятки!

 

Больше не надо было объяснять. А когда на другой день запеленатого солдата вынесли и схоронили на безымянной станции, у кривой ракиты, все поняли, даже и малыши. Мы плакали, да и Семен, постоянно запрещавший нам хныкать, не удержался от слез.

 

Как это удивительно - жить!

 

«Живите!» - выстукивали нам вагонные колеса, выкрикивали паровозные гудки, шуршали увядшие березки, натыканные в щели вагона, но все еще разносившие запах родных полей. Солдатский хлеб и жесткая солдатская ладонь, огрубевшая от винтовки, также призывали нас жить, улыбаться заре и радоваться невиданным картинам городов и поселков.

 

Эшелон громыхал по широким русским равнинам, по необъятным лугам и огромным полям хлебов. Спокойно расстилалось небо, которое от самого Смоленска уже не бороздили вражеские самолеты. Теперь мы часто останавливались на запасных путях, но больше уже этого не пугались и не сердились. Неудержимым потоком спешили на запад военные поезда, эшелон за эшелоном, нескончаемые платформы с танками и пушками, вереницы вагонов с солдатами, распевающими песни.

 

И это пение и суровый блеск стали снова напоминали нам, что мы - живы! И именно тогда, когда в детских сердцах начал меркнуть ужас, когда казалось, что все дышит, светится, ликует, что больше не погибнет ни один ребенок и ни один солдат, нас позвали к умирающему Семену.

 

Цепенея от недетской скорби, мы окружили его - солдат едва дышал и не мог поднять голову - и услышали, как он с трудом, последним усилием воли, но внятно произнес:

 

- Жи-ви-те!..

 

Перевод с литовского И. Капланаса

 
 
 
 
   
 
>